ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОРОДА

Любой город в центре России всегда был вольным либо невольным соучастником тех бурных событий, которыми заполнены страницы отечественной истории.
Так случилось и с Гжатском.

ГОТОВАЯ К ОТПЛЫТИЮ ЛАДЬЯ

Чтобы стольный град Санкт-Петербург был сыт да обут, Петр I задумал построить Вышневолоцкую судоходную систему, о чем свидетельствует петровский указ «О сделании в Московской губернии по рекам Гжати и Вазузе судового ходу». Сейчас трудно поверить в то, что в 1715 году, как, впрочем, и много позже, Гжать вовсе не была узенькой речушкой. От самого Гжатска во время половодья по ней плыли тяжелые барки и всякие прочие торговые суда.

Посему Петр I распорядился: «В Московской и в Рижской губерниях по рекам по Гжати от устья Малой Гжати да по Вазузе от села Власова сделать судовой ход, как возможно, чтобы могли суда с пенькой и хлебом и с иными товарами ходить без повреждения и чтобы сие учинить до заморозов, да на тех же реках в пристойных местах сделать анбары».

Стучали топоры. Ухали мужики, вгоняя сваи. Одна за другой возникали вдоль реки пристани. Речку промеряли, русла зарисовывали. Берега выравнивали в два уровня для судоверфей.

Если вы пройдете вдоль Гжати, то и сейчас, через два с половиной столетия, заметите квадраты затонов для стоянок барж, увидите срытые уступом берега. Но редко кто из гагаринцев внятно объяснит, откуда взялись эти непонятные выемки-затоны и вроде бы беспричинно сглаженные берега... Вот и получается, что земля еще помнит, а люди — нет.

Само название Гжати, а позже и Гжатска явилось из Аржати — так прозвали в местных деревеньках эту речку, как, впрочем, и многие иные, такие же болотистые, с ржавым оттенком речушки — Аржава, Аржавинья, Ржавец, Ржать...

Успело минуть только четыре года со времени царского указа, а плотники да мастеровые из окрестных сел соорудили уже четыре десятка пристаней. Самой крупной из них была Гжатская, выросшая в том месте, откуда начинался судовой ход вниз по Гжати.

Ну а что было доселе на этом месте, узнать нелегко. То ли безвестная деревушка и несколько изб среди болот и лесов, то ли гостиный двор, упоминаемый в первом томе «Топографических известий, служащих для полного географического описания Российской империи». Якобы давным-давно на том месте, где Петр поставил Гжатскую пристань, уже существовала торговая слободка с гостиным двором, сгоревшим при пожаре в 1658 году.

Во всяком случае, чтобы избежать разногласий, историки порешили считать датой основания города ноябрь 1719 года, то есть время обнародования указа Петра I об открытии Гжатской пристани, в котором впервые упоминается название города: «...дабы в 21 г. от Гжатска суда сплавить». Да и торжки из Можайского уезда предписывалось... перевесть в Гжатск.

Но указ указом, пристань пристанью, а купцы и не думали ехать в глухомань. А без купцов и ремесленников нечего было надеяться, что пойдут отсюда в северную столицу хлеб да сало. Петр пустился на хитрость: «языкам» тайной канцелярии, то бишь доносчикам, было приказано обвинить некоторых богатых купцов в учинении беззаконных дел. Таковых дел на каждом купце, конечно, висело с лихвой, иначе не богатели б. «Языки» настрочили доносы. «Виновников» посадили в ямы — так звались тюрьмы — и выпускали лишь под одним условием: уезжай в Гжатскую пристань и селись там. Подействовало лучше всяких уговоров — хоть в Гжатскую пристань, хоть куда, когда вкусили в неволе, что есть места и похуже. Два десятка богатых купеческих семейств из Калуги, Вязьмы, Волоколамска, Твери, Можайска, Вереи, сосланных в Гжатск, взялись за торговлю.

Первый караван из полусотни барок, груженных хлебом, подгадал попасть в Петербург как нельзя кстати. Голодали тысячи рабочих, согнанных на строительство Ладожского канала. Гжатские купцы узнали царскую милость: Петр щедро наградил каждого, а Гжатск прозвал «житницей Петербурга». А для того чтобы высказать свое особое расположение, приказал возвести в Гжатской слободе царский дворец.

Когда я неожиданно наткнулся в вековой давности газете «Мирское слово» на упоминание о дворце, то поразился: вроде знаю нынешний Гагарин насквозь, а дворца не встречал. Следующим же днем на электричке я отправился в Гагарин. Мне удалось только найти место, где стол когда-то дворец — красивый, сложенный из дубовых плах, темнеющий посреди оранжевой кленовой рощи на левом берегу Гжати.

До середины прошлого столетия дворец слыл украшением Гжатска. Куда же он исчез? Оказалось, что дворец обветшал, и городская дума не придумала ничего лучшего как продать его мельнику, — тому как раз требовался дуб для водяной мельницы... За три года дворец разобрали и на подводах перевезли к новому хозяину.

Не найти сейчас и следа. На том месте расположился завод «Динамик». Лишь чудом уцелела часть когда-то тенистой аллеи, проложенной от Смоленской дороги к дворцу. Несколько вековых вязов сохранилось. Они и сегодня темнеют густыми кронами недалеко от входа в городской парк.


Хлеб, овес, масло, сало, пенька, кожа, льняное семя, лен — чем только не были переполнены гжатские баржи каждую весну, едва вскроется река, уходившие в Петербург. Гжатск рос как на дрожжах. Товары шли через него из многих мест России и Украины. Длиннющие обозы из Боровска, Серпухова, Тулы, Орла тянулись в город всю зиму до самой весны. И одновременно плотники спешно сооружали барки. Барка напоминала баржу: плоскодонная, метров сорок в длину, восемь в ширину. Каждый год со стапелей гжатских пристаней сходило до полутора тысяч судов. Назад барки уже не возвращались. Не было смысла гнать их обратно, выгоднее продать в Петербурге на дрова. К тому же половодье держалось дней десять, и барки просто не успели бы вернуться. Ледоход на Гжати изрядно волновал купцов — чем ближе к весне, так об одном и разговоры: когда вскроется? Опоздал с грузом на день — хлопот не оберешься, подпирай речку плотинами через каждый десяток километров; на три дня опоздал — считай, разорен.

Кстати сказать, именно плотничье ремесло было в уезде самым популярным. Уж давно и следов тех пристаней и стапелей не отыскать, но и теперь район по-прежнему славится плотниками. Алексей Иванович Гагарин, отец первого космонавта, тоже плотничал, да так что любо-дорого смотреть. Юрий Гагарин, рассказывая о детстве, вспоминал смолистый запах стружки, исходивший от верстака отца.

Вслед за плотниками кузнецы зазвенели молотами по наковальням. Целая улица, грязная и непролазная — сплошь кузницы — обосновалась в центре слободы, неподалеку от Казанской церкви. Так и звалась сначала Кузнечной, а потом, когда город вырос, — Кузнечным переулком, хотя давным-давно здесь ни одной кузницы не найти. Недавно переулок переименовали, дав ему имя Петра Алексеева.

На поставках хлеба купцы богатели. От толстой мошны да резвой предприимчивости стали затевать они в Гжатске мануфактуры. Алексей Жуков «с сотоварищи» — кожевенную, Василий Мальцев — стеклянную, кстати говоря, первую в России, два брата Сивохина — полотняную, потом появились бумаготкацкие, суконные, парусинные...

В Петербург везли купцы хлеб, пеньку, железо, а назад — шелк, сукна, чай, сахар, фрукты, да и всякого прочего «столишного товару навалом». На торги по пятницам за товарами съезжались со всего уезда. А на знаменитой Казанской ярмарке, что шумела и гудела всю вторую неделю июля, как пчелиный рой, можно было повстречать купцов и покупателей не только из Москвы, Владимира, Серпухова, Ржева, Калуги, но из городов и подале.

Ярмарку нарекли Казанской по названию пятиглавой церквушки, у подножия которой и раскидывался ярмарочный табор с каруселями да калачами, пряниками да Петрушками, силачами да торговыми рядами...

Та церквушка считалась одним из самых красивых соборов, поставленных когда-либо в уездных российских городах.

Недавно Казанскую церковь отреставрировали, позолотили пять крохотных, как маковки, куполов, решили сделать внутри картинную галерею, посвященную освоению человеком космического пространства. Собор стоит на краю центральной площади города, напротив памятника Юрию Гагарину, и всякий раз, пересекая по диагонали залитую асфальтом площадь, я вспоминаю, что век назад здесь шумела веселая, как праздник, ярмарка.

Еще впервые познакомившись с Гжатском, я подумал, насколько сильно отразилась в истории города история государства. Рождением своим этот срединный русский городок был обязан тому, что Россия искала выходы к Балтийскому морю. Стук топоров, «прорубавших окно в Европу», аукнулся здесь.


Лишь дальним эхом коснулось Гжатска восстание Емельяна Пугачева. Но как бы то ни было, именно благодаря событиям крестьянской войны город получил свой герб.

Екатерина II, удерживая вдруг пошатнувшийся престол, повелела в числе прочих реформ провести и губернскую реформу с тем, чтобы и губерний и уездов стало больше, а генерал-губернаторы и губернаторы приобрели неограниченную власть для «приведения ослушных в послушание».

Ровно двести лет назад, в 1780 году, Гжатск по указу Екатерины II стал уездным городом и получил герб. В знак того, что «при сем городе находится сплавная хлебная пристань», герб представлял собой застывшую на серебряном поле, груженную хлебом, готовую к отплытию ладью.

Двести пятьдесят лет назад та ладья отошла от причала и поплыла, пересекая столетия, по самой бурной из рек — реке времени...

 

ГЖАТСК И ВОЙНА 1812 ГОДА

Страничка из походных записок артиллериста, участника Отечественной войны 1812 года: «Вдруг электрически пробежало по армии известие о прибытии нового Главнокомандующего, князя Кутузова. Минута радости была неизъяснима. Имя этого полководца произвело всеобщее воскресение духа в войсках, от солдата до генерала. Все, кто мог, летели навстречу почтенному вождю, принять от него надежду на спасение России. Офицеры весело поздравляли друг друга. Старые солдаты припоминали походы с князем еще при Екатерине, его подвиги в прошедших кампаниях...»

Армия ждала Кутузова в Цареве-Займище, недалеко от Гжатска. Прознав, что только что назначенный главнокомандующий едет принимать войска, гжатчане встретили его за несколько верст, выпрягли лошадей и сами привезли карету в город. Здесь, в доме купца Церевитинова, в ту пору лучшем из зданий Гжатска, был организован шикарный прием. Но полководец спешил на встречу с армией и задержался в городе лишь на два часа.

Дом купца Церевитинова сохранился до сегодняшних дней. Если пройти по улице Московской, то сразу бросится глаза трехэтажное темно-красного кирпича здание с белыми пилястрами. Раньше в нем была школа. Мемориальная доска на фасаде извещает, что здесь учился Юра Гагарин. Теперь тут педагогическое училище.

Армия, встретив полководца, воспряла духом. По войскам разнеслись слова Кутузова: «Ну как можно отступать с такими молодцами!» Но, разобравшись в положении дел на фронте, главнокомандующий сообщил императору: «...местоположение при Гжатске нашел я по обозрению моему для сражения весьма невыгодным». 95-тысячная русская армия отступила к Москве. 180-тысячная наполеоновская армия продвинулась на восток дальше.

У моста через Гжать, который сейчас в самом центре города, в двух шагах от площади Гагарина, разыгралось сражение. Войска Даву и Мюрата и войска вице-короля, Евгения Богарне выбили русскую пехоту из леса и прижали ее к Гжати со стороны нынешней площади. Отряд генерала Крейца сдерживал натиск французов. В это время главные силы арьергарда успели пройти через мост избежав окружения. А когда на мосту замелькали кивера французов, драгуны и казаки пересекли речку вброд.

Вскипала Гжать под копытами коней, белыми столбами взметывалась вода от снарядов, сшибая с седел всадников, хлопали ружья, на мосту рубились сплеча гусары...

В тот же день в город вступила французская армия. На трехдневный отдых в городе расположилась наполеоновская гвардия. Наполеон, получив известие о прибытии в русскую армию нового главнокомандующего, напряженно ожидал генеральной битвы. Войска концентрировались вокруг Гжатска. Наполеон устроил перекличку боевых сил. Но битвы пе последовало, и император двинул армаду вслед отступавшей русской армии.

Ночью город загорелся. Сейчас уже не узнать, от случайной ли искры, опрокинутой свечи или от руки факельщика вспыхнул дом на западной окраине города. Ветер, подхватив пламя, понес его над яблоневыми садами, черными крышами, и когда город в ужасе проснулся, когда заметалась по улицам ненужная уже пожарная повозка, когда загудели колокола Благовещенского собора, запричитали погорельцы, ветер успел разбросать свою огневую рассаду по всей гжатской ночи. «Через Гжатск, — записал в своем дневнике врач наполеоновской армии Ларрей, — как и через два предыдущих города, мы прошли окруженные с обеих сторон пламенем». Город выгорел. От Московской, лучшей из улиц, почти не осталось следа.

К чести гжатчан, они вынесли и это испытание. Во время сбора пожертвований на оборону они внесли три с половиной миллиона рублей, гораздо больше других уездов.

Наполеоновскому командованию сильно досаждали партизаны. «Число и отвага вооруженных поселян в глубине области, по-видимому, умножается, — доносил начальнику штаба наполеоновской армии маршалу Бертье военный губернатор Смоленской губернии генерал Бараче-Дильер. — 3 сентября крестьяне деревни Клушино, что возле Гжатска, перехватили транспорт с понтонами, следовавший под командою капитана Мишеля. Поселяне повсюду отбиваются от войск наших и режут отряды, кои по необходимости посылаемые бывают для отыскания пищи».

В этом сообщении упомянута деревня Клушино — родина первого космонавта. Здесь стоял домик Гагариных, тот самый, что переоборудован сейчас под музей.

Тысячи поселян уходили в леса. Серп, коса превращались в смертельное оружие. Гжатчане сражались мужественно, отчаянно и умело. Русский офицер Федор Глинка рассказывал в записках: «Сегодня крестьяне Гжатского уезда, деревень князя Голицына, вытеснены будучи из одних засек, переходили в другие, соседние леса через то селение, где была главная квартира. Тут перевязывали многих раненых.

Один четырнадцатилетний мальчик, имевший насквозь простреленную ногу, шел пешком и не жаловался. Перевязку вытерпел он с большим мужеством. Две молодые девки ранены были в руки. Одна бросилась на помощь деду своему, другая убила древесным суком француза, поранившего ее мать. Многие имели простреленные шапки, полы и лапти».

До сих пор в деревнях помнят имена тех, кто партизанил в отряде Четвертакова. Во время боя у села Царева-Займища рядовой Киевского драгунского полка Ермолай Четвертаков попал в плен к французам. Через три дня он бежал из плена в Гжатск. В деревне Басманы, где его приютили, балагур и шутник Ермолай стал настойчиво доказывать крестьянам, что драться с французами можно не только на фронте. Крестьяне слушали недоверчиво, опасаясь чужака. Только один крестьянин пошел с Четвертаковым, а того такое обстоятельство словно бы и не смутило: вдвоем так вдвоем, лишь бы бить французов. Прошло не так много времени, и отряд вырос до трех сотен человек. Кстати сказать, большая часть отряда была из той же деревни. Поверили все ж!

Своих тощих лошадок заменили на откормленных французских. Стрелять научились. Подвесят на дерево латы французских кирасиров — вот тебе и мишени. Худо-бедно, а воевал отряд, раз от разу одерживая победы все значительнее. У деревни Красово разогнали четыре сотни солдат и офицеров, семьдесят человек взяли в плен. Пять десятков французов убили в селе Цветкове, пятьдесят девять — в Драчеве. Отбивали повозки с фуражом, забирали лошадей, оружие. Около самого Гжатска отбили две пушки, ящик патронов. Около села Скугарева схватились с целым батальоном, позвав на помощь крестьян. Крестьянская конница, вооруженная чем ни попадя, так лихо бросилась в атаку, что французы бежали, не приняв боя.

Может быть, действия отряда и покажутся на первый взгляд незначительными, растворяющимися в масштабности фронтовых баталий, но факт: отряд Четвертакова спас от разорения все селения не только вокруг Гжатска, но и в десятках километров на юг и запад от него.

Легенды ходили про отряд Самуся. Оп был одним из самых крупных. Почти все в отряде были одеты в форму французских кирасиров. Самусь — прозвище Федора Потапова, солдата-кавалериста, оказавшегося после ранения в тылу врага. Благодаря Самусю французская армия не досчиталась трех тысяч солдат и офицеров.

«Благоразумный Самусь, — сообщает историк, — ввел удивительный во всех подчиненных ему деревнях порядок. У него все исполнялось по знакам, которые подавались посредством колокольного звона и других условных примет. Часто с приближением неприятеля в превосходных силах по первому знаку все деревни становились пусты; другой знак вызывал опять поселян из лесов в дома. Различные маяки и звон в колокола разной величины возвещали, когда и в каком количестве, на лошадях или пешком идти в бой. Всеми средствами, причиняя величайший вред неприятелю, всегда неустрашимый и всегда бескорыстный, Самусь сохранил почти все имущество храбрых своих крестьян, которые любили его, как отца, и боялись, как самого строгого начальника».

Именно под Гжатском начал действовать знаменитый партизанский отряд поэта Дениса Давыдова. У Колоцкого монастыря он предложил генералу Багратиону (у которого служил адъютантом) создать отряд, который бы бил врага в тылу. Багратион благословил Давыдова на ратное дело и дал в поддержку полсотни гусар и восемьдесят казаков.

Отряд Давыдова окончательно переполошил французского губернатора. Досаждали не только сокрушительные удары по тыловым частям, но и то, что неожиданно, без всяких следов стали пропадать продовольственные отряды. Давыдов научил крестьян действовать изощреннее: не встречать французов с вилами да топорами, а принять ласково, как друзей, поднести с поклоном все, что есть съестного, напоить, спать уложить, а как заснут — перебить. Оружие спрятать, а трупы закопать подальше от деревни.

Губернатор отправил против Давыдова двухтысячный конныи отряд с наказом очистить от партизан все леса и дороги между Вязьмой и Гжатском, а Давыдова доставить ему живым или мертвым. Но партизаны были неуловимы.

Через два месяца Гжатск освободили. Французы откатились, поджигая деревни, разоряя города. Кутузовская армия вновь вступила в Гжатск 2 ноября 1812 года — Гжатск зиял пепелищами, дыбился развалинами, даже гжатские пристани были уничтожены...

Князь Голицын, гжатский предводитель дворянства, написал губернатору: «...Гжатский уезд, состоя на самом главном тракте от границы к Москве, подвергся совершенному разорению. Жители, оставившие с поспешностью дома свои, лишились всего имущества, кроме того, которое успели и могли увезти. Город и все селения, занимавшиеся неприятельскими войсками, сожжены до основания».

Такой катастрофой обернулась для Гжатска Отечественная война.

 

ПОСЛЕДСТВИЯ ЗЛОПОЛУЧНОГО ГОДА

Город медленно зализывал раны. Постепенно прибавлялось население, налаживалась торговля, опять съезжались на ярмарку с пушниной и галантереей нижегородские, казанские, серпуховские, дальнегородние купцы, по-прежнему уходили вниз по Гжати барки, груженные мешками с мукой, овсом, бочками меда, масла, пенькой, кожами. Город воспрял духом. Одну за другой играли свадьбы, с весельем, плясом и хмельем по две-три недели кряду, бахвалясь друг перед другом. Но в 1836 году новое испытание обрушилось на город. Гжать преподнесла купцам «подарок»: вскрылась необычайно рано, в конце февраля. Это было похлестче, чем если бы по городу прокатился горный сель. В пять дней была снаряжена едва ли десятая часть барж... Тех, кто не успел отправить суда, ждали громадные убытки. Еще хуже пришлось тем, кто все же отправил баржи. На следующий день вернулись морозы, и баржи оказались вмороженными в лед в полусотне километров от Гжатска. Когда же река вскрылась вновь, то вода спала настолько, что пришлось ставить запруды через каждые тридцать-сорок километров.

Караван пришел в Петербург лишь через полгода, Петербургский порт уже закрылся. Хлеб был закуплен у других. Приведшие с неимоверным трудом караван гжатские купцы были разорены.

«Памятником» той караванной эпопее и раннему половодью долгое время служили развалины богатых особняков, что стояли некогда на тенистых улицах Гжатска. Лишь несколько купеческих семей чудом избежали полного банкротства.

С того злополучного года город начал терять свое значение и постепенно превращаться в захудалый провинциальный городок вдали от шумных дорог и напряженной жизни. Причины, окончательно подорвавшие гжатскую торговлю, сошлись, как водится, клином. В 1851году открыли Николаевскую железную дорогу — у гжатских караванщиков появился соперник, одолеть которого было невозможно. Вдобавок вдруг резко обмелела Гжать, и без того доставлявшая столько хлопот. Неожиданно выяснилось, что и лес, годный для постройки барок, уже почти весь переведен и цены на него подскочили.

Сто десять лет назад от Гжатской пристани отвалила последняя барка...

Давайте теперь раскроем книгу гжатской истории точно в начале нашего века. Согласно поговорке, худа без добра не бывает, и развитие железных дорог в России, отнявшее у Гжатска главный его промысел, коснулось наконец и этих мест — через город пролегла Московско-Брестская железная дорога.

Правда, по проекту дорога должна была пройти в шестнадцати километрах южнее. Но хитростью, подкупом, используя все связи, гжатское купечество добилось своего, и в том была немалая заслуга городского головы, самого крупного гжатского купца Ивана Комарова, потомственного почетного гражданина города. Отчаявшийся Гжатск вновь оказался на перепутье дорог и ожил, повеселел, суета растормошила провинциальную дрему.

Итак, год 1900-й. Вымощенные камнем улицы. Улиц в городе шесть: Мостовая, Смоленская, Петербургская, Калужская, Волоколамская, Московская (через шестьдесят лет Петербургскую, позже Ленинградскую, переименуют в улицу Гагарина). Мостили камнем улицы кое-как. Тротуары, выложенные мелкими острыми камнями, вынуждали жителей, чтобы сохранить обувь и ноги, выбирать, для прогулок немощеные переулки. Их, кстати, немного. Они узки и утопают в зелени. Зато улицы просторны, длинны и широки. Железный мост над Гжатью, и с берега на берег множество мостков и кладей (чего нет почему-то сегодня, хотя совершенно очевидно, насколько неудобно всякий раз бежать на другой берег в обход через дальний мост). Город со всех сторон, кроме северной, окружен березовыми и еловыми лесами. Только Мостовая застроена сплошь каменными двухэтажными домами, а весь город почти полностью деревянный, порой даже с соломенными крышами. Шесть домов — гордость гжатчан! — в три этажа. В городе ни электроосвещения, ни канализации, ни водопровода.

В одном архивном описании я отыскал несколько слов о нынешней площади Гагарина, самой просторной площади города. Современник сообщал: «Конная площадь грязная, унылая, наводила тоску, какую легче всего было пропить в одном из трактиров, вползших и сюда»,

По улицам было разбросано полторы сотни магазинов и лавок, тридцать чайных и три трактира. Украшением города по праву считался Благовещенский собор, высившийся на правом берегу Гжати. Развалины собора сохранились и по сей день, только бесследно исчезла высокая белоснежная колокольня, разбитая войной.

Несколько маленьких, а иногда и просто крошечных заводов и фабрик не могли играть серьезной роли в жизни города. Главным товаром для Гжатска стал лен. Купеческие каменные склады для льноволокна стояли по всему городу. Известно, что на этом льне необычайно наживались английские, французские и бельгийские фирмы, скупая его у крестьян по дешевке с помощью своих агентов.

 

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ДЕРЖИТЕ ШАГ!

Тихий, мало кому известный Гжатск дал революционному движению на удивление много активных политических деятелей. Вера Засулич, Петр Алексеев, Лука Иванов, Филат Егоров — их имена известны широко.

Ведущей силой рабочего движения в конце прошлого века были ткачи, а Гжатск слыл одним из главных поставщиков рабочей силы для текстильных фабрик Петербурга и Москвы.

Газета «Искра» 22 октября 1903 года сообщала: «В Гжатском уезде Смоленской губернии недовольство в последние два года до того обострилось, что готово перейти в классовое движение. Экономические условия выгоняют почти все мужское население на зимние заработки в Питер и Москву. Возвращается оно оттуда уже с новыми понятиями и не хочет мириться с патриархальной опекой помещика, недоучек — земских начальников, а с ближайшим начальством — сотскими и урядниками — нередко вступает в открытую борьбу».

В середине 1905 года в гжатском селе Ново-Покровском во время многолюдной ярмарки прошли демонстранты с красным флагом. Один из них, писали «Московские ведомости», «...выкрикивал речь с известными призывами противоправительственного и противогосударственного содержания».

Смоленский губернатор доложил министру внутренних дел, что Гжатский уезд является одним из наиболее беспокойных, что «...здесь повсюду по волостям собираются митинги... крестьяне требуют выдать в их распоряжение все продовольственные капиталы». Крестьяне Будаевской волости решили отобрать землю у помещиков, священников, монастырей и разделить ее между собой, крестьяне деревень Ельни и Колодино сожгли усадьбы своих помещиков. Бунтовщики подожгли дом ненавистного предводителя дворянства Булгакова. В Ярове крестьяне разгромили усадьбу и забрали десять тысяч пудов хлеба.

О Февральской революции и свержении самодержавия Гжатчане узнали только через неделю из газет. Город и уезд весть эта взбудоражила необычайно. Ходоки из волостей шли в город, жадно прислушиваясь ко всем слухам. Села собирались на митинги. Странные это были митинги: с кумачом, бьющимся на ветру, с яростными ораторами, с разношерстной толпой, где мелькали рясы попов, с молебнами.

1 ноября 1917 года в Гжатске была установлена Советская власть.

Через год в уезде вспыхнул мятеж. Расправившись с еще не окрепшими волостными и сельскими Советами, мятежники двинулись на Гжатск. Городской караульный батальон вместе с председателем уездного комитета партии большевиков в это время наводил порядок в мятежной Семеновской волости.

Мятежники убили члена ВЦИК, заведующего отделом народного образования Л. Цыпкина, председателя уездной ЧК ф. Эйзенарма, сотрудника ЧК А. Годунова, предводителя коммуны А. Сулова, многих других революционеров. Неизвестно, сколько бы еще продолжалась расправа, но через двое суток на центральной площади Гжатска вдруг развернулся броневик и угрожающе повел стволами пулеметов. Следом на площадь вкатилась машина с красноармейцами. Мятежники были захвачены врасплох.

Этой же осенью вдали от родного Гжатска, в безлюдных песках Закаспия, в пустыне Ахиакум, в числе 26 бакинских комиссаров эсерами и английскими интервентами был расстрелян двадцатидевятилетний большевик гжатчанин Федор Солнцев, комиссар по формированию кавказской Красной Армии.

Настал голодный девятнадцатый год. Стране не хватало хлеба, топлива, керосина, соли, спичек. Стояли паровозы, заводы, фабрики. Над Советской властью нависла серьезная угроза.

Приведу полностью объявление, напечатанное 17 июня 1919 года в «Известиях Гжатского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов». Заранее оговорю, что 1/8 фунта — это всего-навсего полсотни граммов, горсть крупы. «Ввиду совершенного отсутствия на складах уездного продовольственного комитета ржаной муки, временно, впредь до получения таковой, выпечка хлеба для выдачи населению города с 17 сего июня прекращается. Взамен хлеба по хлебным карточкам с указанного числа будет выдаваться по 1/8 фунта овсяной муки и по 1/8 фунта жмыха на человека в день. Кроме того, по дополнительным хлебным карточкам, выданным лицам, занимающимся тяжелым физическим трудом, будет выдаваться дополнительно по 1/8 фунта овсяной муки и по 1/8 фунта жмыха на человека в день».

По лесам вокруг Гжатска бродили дезертиры, промышлявшие воровством и грабежом. Появилось множество разного сорта банд. Наводила ужас шайка «барона Кныша», глумилась над людьми банда братьев Жигаловых... Беднота, подстрекаемая провокаторами, грабила сельские продмаги.

В эти тяжелые дни в Гжатске был организован Союз коммунистической молодежи. 4 июня 1919 года первые 27 человек подали заявления о вступлении в комсомол. Комсомольцы приняли «Воззвание ко всей молодежи города Гжатска и уезда». Воззвание заканчивалось словами: «...Мы должны принять самое деятельное участие в этой великой борьбе, которая происходит на наших глазах».

Какой же силой духа, мужеством, ясностью сознания, верой в правильность выбранного пути надо было обладать, чтобы выдержать такое испытание, обрушившееся на плечи совсем еще юного государства, и не растеряться, не поддаться панике, принимать разумные решения и, сопротивляясь одновременно интервенции, разрухе, предательству, контрреволюции, голоду, саботажу, неурожаю, вредительству, Деникину, Юденичу, Врангелю, белополякам, Колчаку, Корнилову, Краснову, Мамонтову, Дутову, спекулянтам, кулакам, суметь все это одолеть, выстоять, сохранить завоевания революции и почти на пустом месте в голодной, разрушенной стране начать медленно, но верно возводить стены молодой республики!

 

СОРОКОВЫЕ ОГНЕВЫЕ...

Когда согласно змеиным стрелам операции «Барбаросса» через советскую границу к Москве, Волге, Ленинграду, Кавказу, Днепру, Крыму, Уралу двинулись фашистские дивизии, танки, армады бомбардировщиков, Юре Гагарину исполнилось семь лет, и первого сентября он пошел в школу. Но прошел месяц, и школа закрылась: в Гжатск вошли немцы.

В направлении Смоленск — Москва наступала центральная группа немецко-фашистских войск, значительно усиленная артиллерией, танками, самолетами. Через три недели после начала войны был захвачен Смоленск. Здесь же, под Смоленском, у Ярцева и Ельни, враг был приостановлен. Начались кровопролитные затяжные бои.

В октябре гитлеровцы, сосредоточив мощные силы, рванулись к Москве. Под натиском танковых и моторизованных немецких частей наши войска отступили. Но дорого давался фашистам каждый километр советской земли. На окраине Гжатска в редком березняке отряд истребителей танков вступил в неравный и жестокий бой с «тиграми» и «пантерами». Андрей Мигунов и его товарищи на целую ночь задержали здесь вражеские танки. На целую ночь в то время, когда дорог был каждый час. Задержали ценой своей жизни.

8 октября гитлеровцы захватили Гжатск и вышли на подмосковные рубежи. После нашего декабрьского контрнаступления немцы откатились, и Гжатский район превратился в ближайший фашистский тыл. Все полтора года оккупации здесь стояли, готовились к обороне и к новому рывку крупные силы немецких войск. Оккупационный режим поэтому был особенно жесток.

Фашисты по-хозяйски селились в избах, вышвыривая прежних обитателей на улицу. Семье Гагариных пришлось жить в спешно отрытой на огороде землянке. На каторгу в Германию отправляли целыми эшелонами. Угнали Юриного старшего брата Валентина и сестру Зою.

Каждый, кому вручали повестку, должен был в точно назначенный срок прибыть на сборные пункты для отправки в Германию. Семьдесят пять гжатчан, отказавшихся повиноваться, фашисты расстреляли.

Немецкому командованию совершенно очевидно было значение Гжатска как отличного плацдарма: железная дорога Москва — Смоленск, шоссе Москва — Минск, дороги на Вязьму, Юхнов, Карманово, Сычевку. В Гжатск потоком шли боеприпасы, продовольствие, резервы. Под Гжатском закрепляли рубежи крупные пехотные и механизированные силы. Воробьевские, Акатовские, Курьяновские, Будаевские высоты и лесные массивы служили внешним кольцом обороны. На ответственных направлениях немцы соорудили по полусотне дотов и дзотов на каждом квадратном километре, связав их траншеями и ходами сообщения. Вдоль реки Алешин они оборудовали вторую линию обороны. Подступы к Гжатску заминировали, защитили надолбами, эскарпами, опутали проволочными заграждениями. В самом городе гитлеровцы по всем правилам военного искусства организовали мощную круговую оборону. Гжатск теперь напоминал больше не провинциальный городок, а ощетинившуюся всеми видами вооружения неприступную крепость.

В самой сердцевине этого железного кольца активно действовал комсомольско-молодежный партизанский отряд «Победа». Командиром отряда был Кирилл Новиков, комиссаром — Азар Дроздов. Летели под откос эшелоны, горели склады с горючим и боеприпасами, бесследно исчезали немецкие офицеры. Фашисты боялись даже по улицам города ходить в одиночку: знали, что из провалов окошек, из-за разбитых стен в любую секунду мог хлестнуть выстрел. Командование, опасаясь партизан, издало строжайший указ: «...передвижение из одного населенного пункта в другой только группами». Гестапо, заподозрив кого-либо в связи с партизанами, расправлялось немедленно. Но отряд действовал!

В дневнике Ивана Белугина, комсомольца из деревни Задорожье, в те дни появится лаконичная запись, по сути, боевая формула, лозунг, призыв к действию: «Партизан — хозяин русской земли. Сейчас нашу землю попирают фашистские сапоги, но мы остаемся и будем оставаться ее полноправными хозяевами». На счету Ивана Белугина одиннадцать вражеских эшелонов с солдатами и техникой, сброшенных под откос.

...Жила до войны в деревне Навилье Екатерина Михайловна Михайлова — бабушка Катя. Газеты и журналы посвящали ей восторженные статьи, по радио звучали ее песни... А популярностью своей она была обязана театру, который сама создала, для которого писала пьесы. Талант ее расцвел поздно, ей было шестьдесят, когда она вернулась из Москвы, где работала ткачихой, в родную деревню.

Началась война, и бабушка Катя установила связь с партизанами, для армейской разведгруппы считала немецких солдат и технику, по тайным тропинкам выводила из окружения группы наших бойцов. Одна такая группа оставила в подарок радиоприемник. Екатерина Михайловна слушала Москву, запоминала и пересказывала сводки.

Фашисты арестовали ее на рассвете. Били, калили железом, держали на январском морозе босую, полураздетую. Она не сказала ни слова. Потом солдаты, перерыв дом, принесли коменданту радиоприемник, рукописи пьес, журналы и газеты со статьями о ней. Семидесятилетнюю женщину снова били, выгоняли на мороз, пытали... Но бабушка Катя не выдала никого...

Люди ютились в банях, конюшнях, землянках. Мужчин — а из них оставались только мальчишки да старики — забирали в лагерь для военнопленных. Лагерь, окутанный колючей проволокой, был поставлен в конце Смоленской улицы. Командовал им обер-лейтенант Лейман, все свое службистское рвение вкладывая в изощренные издевательства над пленными и ранеными красноармейцами. Еда — кусок хлеба (50 граммов уместится на ладони) и кружка воды. Люди сотнями умирали от холода, голода, от ран. Летом южный ветер разносил над Гжатском дыхание смерти — неистребимый запах тлена.

Сколько выпало претерпеть земле и людям! Но не был сломлен русский человек...

Анна Васильевна Воробьева, прибирая в Домике-музе Юрия Гагарина рассказывала ровным, отболевшим голосом:
— Мы в Атрощеве тогда жили. Деревенька — шесть дворов, а вот уцелели чудом. Вокруг полыхало. А Женька-то и Райка мои, надо же, уселись на дорогу в куклы играть. А сестренку, 14 лет ей было, сожгли. В Драчево пошла, а там людей в конюшню согнали и бензином облили. А брата угнали, так и пропал... Сама я подалась потом в Гжатск на фабрику, в одной комнатенке общежитской семь нас баб жило. Все вдовы с дитями...

Она говорила, а в сухоньких ее ладонях мелькала фланелька, поглаживая стекло, за которым был укреплен в рост оранжевый «Юрин скафандр». В тот день, когда освободили Клушино, Юре Гагарину исполнилось девять лет.

В три часа ночи шестого марта 1943 года советские войска ворвались в Гжатск. Пехота поднималась в атаку под шквальным огнем. Какой кровью платили за каждый освобожденный дом, за каждую улицу! Разгорелся рассвет. «Первые лучи солнца зажглись на гвардейских штыках, — писали в «Известиях» фронтовые корреспонденты: братья Тур. — И от этого казалось, что гвардейцы внесли в город на своих штыках само солнце, подняв низко над обугленными зданиями огромный раскаленный шар...»
К половине десятого утра город был свободен.

Вечером Совинформбюро сообщило: «В результате двукратного штурма наши войска завладели городом Гжатск. Захваченные трофеи подсчитывают».

Отступая, фашисты жгли деревни, взрывали мосты, минировали поля и дороги. Ухали взрывы, поднимая на воздух уцелевшие здания. Среди вздыбившихся обломков госпиталя лежали трупы перебинтованных немецких солдат: отступая, фашисты взорвали госпиталь вместе с ранеными, посчитав их обузой.

«В случае вынужденного отхода полка с занимаемых позиций необходимо сжигать все населенные пункты и уничтожать все, что только возможно, — говорилось в приказе командира 337-й немецкой пехотной дивизии. — Гражданское население оставляемых городов и деревень эвакуировать в тыл. Оказывающих сопротивление безжалостно уничтожать». И они убивали, угоняли, жгли. В Смоленской области уцелело всего четыре процента зданий. Казалось, все леса в округе пропитал черный едкий дым пепелищ.

Помощник начальника немецкой полевой жандармерии лейтенант Бос согнал в дом колхозницы Чистяковой двести жителей деревень Драчево, Злобино, Астахово, Мишино, закрыл двери и поджег избу. Кто оставался к тому времени в деревнях? Мужчины ушли на фронт. Молодежь угнали в Германию. В списке сгоревших заживо, составленном после освобождения, назывался возраст: «Платонов М. П., 63 лет, Платонов П. Л., 59 лет, Платонов Василий, 35 лет и его дети Вячеслав, 5 лет, Александр, 3 лет; Васильева П. И., 42 лет, ее дочери — Мария, 11 лет, Анна, 9 лет и сын Аркадий, 5 лет; мать Васильева М. С, 72 лет; Чистякова К. Г., 64 лет, ее сын Иван, 13 лет и внук Юрий, 4 лет; Смирнов М. И., 63 лет, его жена Смирнова Е. М., 58 лет, их дочь Смирнова А. М., 28 лет, с детьми 3 лет и 1,5 года...» В деревнях Куликово и Колесники фашисты сожгли в избах всех жителей без исключения от мала до велика. Лишь случай уберег Клушино от пуль и огня карателей. В десяти сельсоветах района, объединявших двести деревень, не осталось ни одного жителя. Деревни были сожжены.

Чрезвычайная Государственная комиссия под председательством Н. М. Шверника, прибывшая в Гжатск, констатировала: «Взорваны и сожжены городская электростанция, водопровод, больница, сельскохозяйственный техникум, Дом учителя, детские ясли, детский дом имени Ленина, кинотеатр, городской клуб, пекарня, баня, завод «Металлист», дом инвалидов, ветлечебница, райвоенкомат...

...Церкви в Гжатске превращены были в конюшни и склады. В Благовещенской церкви немцы устроили бойню для рогатого скота. Предтеченская церковь и Казанский собор взорваны». В городе после освобождения едва насчитали тысячу жителей.

Каменело сердце у бойцов, ступавших по обожженной, окровавленной гжатской земле.


НАКАНУНЕ

— Мы приехали сюда в сорок шестом, — вспоминает Анна Тимофеевна Гагарина. — Уже жизнь вроде начала налаживаться помаленьку. Мой Алексей Иванович поставил дом на Ленинградской улице. И казалось, что не хватит ни его, ни моей жизни, ни жизни наших детей, чтобы возродить хоть одну улицу. Здесь же был пустырь, куда ни глянь — сплошной пустырь...

Меня всегда поражала удивительная стойкость городов — волна за волной накатываются войны, стихийные бедствия, пожары, убивают город болезни и голод, точат камни погоды и годы, а человек, зацепившись за этот клочок земли, врастает в него навсегда, и этой своей родиной он не поступится ни за что, и опять упрямо растут над сметенными с лица земли дома, поднимаются над пепелищами новые стены, и живет город!

Сам Гжатск, нагадай кто-нибудь ему будущее, ни за что бы не поверил в свою звездную судьбу. И старый город, конечно, ничем не отличал среди прочей веселой ребятни улыбчивого озорного мальчишку, который через два десятка лет принесет ему, двухсотпятидесятилетнему старику, почет, известность, славу и главное — молодость, такую звонкую и яркую молодость, какую можно разве что сравнить со вторым рождением, — столько будет перемен.

И было это не за горами, но пока еще — завтра. Люди хоть и мечтали о звездах, но занимались простыми земными делами: пахали землю, сеяли хлеб, плотничали, ставили дома, растили детей. А Юра Гагарин каждое утро отправлялся в школу. Он учился в третьем классе.

Юра соскучился по учебе. В Клушине-то какая школа? В одной комнате занимались сразу два класса: первый и третий. А в другую смену — второй и четвертый. Завидовали тем, у кого были тетради. Юре приходилось писать на полях газет, на обрезках обоев. А тут благодать: отдельный класс, красивые парты и — вот они! — тетрадочки на каждый предмет — по арифметике, по русскому... Жизнь налаживалась.

Уходя в школу, Юра секунду медлил у веточки сирени. Он посадил ее у крыльца, как только отец поставил дом. Мама сказала: «Не забудь поливать...» И он щедро поливал саженец, пока не пробились листики.

Куст сирени и сейчас густо цветет у крыльца дома-музея. За десять последних лет, так же задержавшись на миг у гагаринской сирени, вверх по гулким ступеням через светлую терраску прошло триста пятьдесят тысяч человек. Из какого далека только не пролегли их маршруты! Людей всегда тянуло к истокам славы Родины. Увидеть, почувствовать, понять — и приникнуть к родникам.

Но вернемся к весне сорок шестого. Город поднимался из развалин, спешил буйной листвой прикрыть обгоревшие стены, ждал не вернувшихся с войны и строился, строился. Правда, на скорую руку, без особых удобств и комфорта, но гжатчане гордились каждым поставленным домом, каждой новой улицей возрождающегося города.

Каким событием для гжатчан было, например, открытие железнодорожного вокзала! Местная газета с нескрываемой гордостью уверяла, что «...это одно из самых красивейших зданий. В вокзале имеются просторный пассажирский зал, парикмахерская, буфет, комната матери и ребенка, справочное бюро...». Долго еще на вокзал ходили просто так, погулять, посмотреть на проносящиеся мимо московские скорые. И что уж тут скрывать, многим девчонкам и мальчишкам казалось, что настоящая жизнь проносится тоже мимо и единственный способ обрести ее — это немедля покинуть тихий Гжатск... Многие, не раздумывая, уезжали. Поэтому до самых последних лет число гжатчан так и не превысило пятнадцати тысяч. Сейчас-то проектанты ведут расчеты для города со стотысячным населением, но вполне возможно, что город перешагнет эту цифру.

В пятидесятые годы Гжатск был тишайшей провинцией, по улицам гуляли куры, ближе к окраинам мычали коровы, и о начале строительства трехэтажного дома газета печатала специальное сообщение. Гжатск обновлялся медленно, но мало-помалу появились в городе книжный магазин, баня, контора связи, Дом учителя, ряд жилых домов в два этажа. На Московской улице встала средняя школа...

Обо всем этом Юра узнавал уже из писем. Он был в эти годы далеко от дома, в Саратове, учился в индустриальном техникуме и еще ходил в аэроклуб, хотел научиться летать...

Надо сказать, что уезжать из Гжатска Юре не хотелось, но заставила нужда. В семье на счету каждый кусок хлеба. Брат Валентин тяжело повредил ногу: полез на столб тянуть провод, а столб рухнул вместе с ним... У сестры Зои родилась дочка. Младший, Борис, перешел только в четвертый класс. Отец прихварывал. Мама еле управлялась с хозяйством.

В общем, однажды Юра заявил, что хочет поехать в Москву, устроиться на завод, чтобы работать и помогать семье. «А учиться как же?» — спросила мама. «Буду заочно учиться и работать. Многие же так делают». Мама заплакала.

«Конечно, — рассказывал потом Юрий Алексеевич, — и матери и отцу не хотелось расставаться со мной. Им казалось, что я еще маленький, хотя сами в таком возрасте уже работали по-взрослому».

Шел сорок девятый год. Юре было пятнадцать. Он покидал город с грустью, здесь оставалось детство, здесь оставался родной дом, и чем дальше судьба уносила Юрия, тем яснее он понимал, как дорог ему этот зеленый городок над тихой Гжатью, как любит он его неспешность, простоту... Сколько еще раз вспомнит он об этой неспешности в своей жизни, после полета и вовсе спрессованной в распорядке дня до минут!

Он будет не раз еще навещать городок, но всякий раз ненадолго, лишь на несколько дней, не более, знакомые будут привечать его на улицах, друзья хлопать по плечу: «Смотри, как возмужал!» И однажды он снова появится здесь уже героем. Но все это еще впереди...

Пока же гжатчане ремонтировали дороги, прокладывали водопровод, под медный гром оркестра перерезали ленточку перед входом в новое трехэтажное здание зоотехникума, радовались первому автобусному маршруту... Так жил-поживал, трудился, добра наживал ни мал ни велик российский городок, месяц за месяцем, год за годом, до того звонкого апрельского дня, всколыхнувшего весь мир.

Гжатская школьница Лена Чудова писала в дневнике: «Вчера ходила в краеведческий музей. Смотрела на оружие гжатчан, тех, кто сражался у Бородина. Смотрела военные фотографии. Разглядывала старый-старый наш город. Еле узнавала. Неудивительно, конечно, — сначала одна война, потом другая, да еще пожары... Ходила по музею и завидовала людям, жившим раньше. Особенно тем, кто застал революцию. Какое было время! А сейчас, видимо, закончились для города бурные времена». Под записью стояла дата: 11 апреля 1961 года. Накануне...

Телевизоров в Гжатске не было. До Москвы по прямой набиралось полторы с лишком сотни километров. Для телевидения далековато. Но лет за пять до гагаринского полета учитель физики Сергей Иванов попробовал все же «увидеть Москву». Не сразу, конечно, но изображение на экране все же появилось. Учитель охотно делился своими секретами. И за несколько лет над Гжатском вытянулось десятка три тонких и высоких стебельков телевизионных антенн. И когда понеслось над планетой: «Внимание! Работают все радиостанции Советского Союза!», когда к телевизорам нельзя уже было пробиться, когда фотография улыбчивого первого космонавта возникла на миллионах экранов, в Гжатске восторженно признали в нем земляка: «Это же наш Юрка! Наш!»

Вернуться к книге
МИХАИЛ ХРОМАКОВ
Его город

Обсуждение

blog comments powered by Disqus